Чем поляки отличаются от русских
Перейти к содержимому

Чем поляки отличаются от русских

  • автор:

«У поляков такое же имперское мышление, что и у русских» Историк Геннадий Матвеев о том, когда улучшатся российско-польские отношения

Вводная картинка

Доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории южных и западных славян исторического факультета МГУ Геннадий Матвеев рассказал «Ленте.ру» об особенностях польского менталитета, о проблеме пленных красноармейцев и Катыни и о том, что мешает нормализации отношений между нашими странами.

«Лента.ру»: Геннадий Филиппович, существуют ли, на ваш взгляд, специфические черты польского национального характера, которые серьезно влияют на отношения с Россией?

Геннадий Матвеев: Не могу сказать, что есть какой-либо особенный польский характер. Простые поляки от русских мало чем отличаются, хотя есть, конечно, некие региональные различия, индивидуальные особенности. Когда я приезжаю в Польшу, я не чувствую какой-либо цивилизационной пропасти между ними и нами. Пожалуй, единственное, что отличает их — это трепетное отношение к религии. Поляки до сих пор во многом остаются ревностными католиками, и поэтому шутить на эту тему у них не принято.

Но если говорить про элиту, про политический класс Польши, то тут мы действительно видим определенную специфику, которая восходит еще к Средневековью. Дело в том, что Польша была для Европы уникальной страной, разве что Испания была на нее немного похожа. Для обеих стран было характерно многочисленное дворянское сословие. Если в других европейских государствах, и в России в том числе, доля дворян составляла от 0,5 до 1 процента населения, то в Польше в разные периоды истории она колебалась от 5 до 10 процентов. В Испании бесчисленные безземельные идальго нашли себе применение, отправившись завоевывать Америку. Для польской шляхты такой Америкой стали земли к востоку от Буга — нынешние Белоруссия и Украина.

Геннадий Матвеев

В этой среде сформировался определенный рыцарский этос, основным элементом которого было понятие шляхетской чести — honor. И подобное самовосприятие себя как носителей особого «польского гонора» перенеслось на весь польский народ, независимо от происхождения, но особенно его влияние ощущается в современной политической элите. Но я бы не стал преувеличивать эти особенности польского менталитета. Они являются скорее наследием специфического исторического развития страны, чем свидетельством какого-либо глубинного противоречия между нашими народами.

Но разве нет у поляков некого мессианства, осознания себя как «последнего форпоста Европы на востоке», народа-мученика?

Ну и что, а у нас есть «Святая Русь». Все это одна из разновидностей идеологии. Людей надо объединить вокруг какой-либо идеи. Поляки себя считают «народом-Христом», а мы себя называем «народом-богоносцем». В чем тут разница?

Не так давно один польский журналист, работающий в Москве, сказал любопытную фразу: «поляки сейчас относятся к русским примерно так же, как русские к американцам». Имелось в виду то, что Польша испокон веков стремилась доминировать в Восточной Европе, но в итоге в этом историческом соревновании проиграла России. Существует ли польский ресентимент, некая историческая обида на нашу страну за это?

Тут есть проблема, которая почти остается неизученной исторической наукой. Польша — это пример нации, сумевшей в Средние века создать мощную империю, а затем ее потерять. Причем утратить не только империю, но в конце XVIII века более чем на сто лет и государственность вообще. Польша лишилась восточных земель — Белоруссии, Украины, Литвы с Курляндией. С этого времени прошло уже более двухсот лет, но польское сознание до сих пор не избавилось от старых имперских мифов Первой Речи Посполитой, оно и сейчас живет в границах ее территории.

И когда мои польские друзья и коллеги спрашивают меня о возможности исторического примирения между нашими народами, я отвечаю так: это случится тогда и только тогда, когда в Белоруссии и на Украине сформируются дееспособные и полноценные государства.

Польский всадник

С собственной идеологией, государственным мышлением, с ответственным политическим классом, который будет управлять страной, а не разворовывать ее. Вот когда все это появится — ни у русских, ни у поляков не будет перспектив и соблазнов подчинить себе эти территории. Потому что полноценные государства подчинить очень сложно. А пока этого не случилось, Россия и Польша будут конфликтовать, поскольку у поляков есть историческая память, что это их земли, и у нас — то же самое.

А разве поляки сейчас не смирились с тем, что Львов — это украинский город, а Вильнюс — литовский?

Официально да, подспудно, конечно же, нет. Ну какой Львов украинский город? Когда в него приезжаешь и видишь там украинцев, складывается впечатление, что присутствуешь на театральном представлении — декорации одни, а актеры другие. Кто до Второй мировой войны жил во Львове? Поляки и евреи. Первых депортировали в 1945 году, а вторых уничтожили немцы.

Поэтому поляки могут служить нам в некотором роде зеркалом и примером того, что и через семьдесят, и через двести лет имперские инстинкты никуда не пропадают. Даже с учетом потери государственности, что у них было, а у нас нет.

Вот о восстановлении государственности и хотелось бы продолжить. Когда в 1918 году была провозглашена Вторая Речь Посполитая во главе с Юзефом Пилсудским, каких целей она добивалась на востоке — создания некой межгосударственной федерации на обломках Российской империи во главе с Варшавой или же реставрации польского государства «от моря до моря» в границах 1772 года?

После окончания Первой мировой войны в странах Антанты возобладала точка зрения, что на руинах распавшихся империй должны возникнуть национальные государства, в том числе независимая Польша. Поэтому встал вопрос о ее границах на западе и на востоке. Судьбу спорных территорий на западе, населенных, кроме поляков, еще и немцами, союзники постановили определить на плебисците. А решение о восточной границе будущей Польши оставили на будущее, ожидая окончания Гражданской войны в России.

Таким образом, воссозданное с учетом национального фактора Польское государство представляло бы собой вытянутую с юга на север узкую территорию, зажатую между Россией и Германией. Обеспечить ее безопасность в таких геополитических условиях было бы затруднительно. Поэтому в польских элитах было два варианта решения этой проблемы. Национал-демократы во главе с Романом Дмовским выступали за диалог с Россией с целью мирного раздела между странами территории Белоруссии и Украины. Дмовский полагал, что Польше следует больше опасаться Германии, чем России. На противоположных позициях стоял «начальник» государства Юзеф Пилсудский. Как и Дмовский, он считал западную Белоруссию и западную Украину исконно польскими землями, но к востоку от них, по его мнению, необходимо было создать буферную зону между Польшей и Россией. Он не хотел, чтобы между двумя этими государствами вообще была общая граница.

Польская шляхта Гданьска

И что же должно было быть этим буфером?

Пилсудский выступил с идеей создания литовско-белорусского государства — своего рода реинкарнации Великого княжества Литовского. Другой буферной территорией, по его замыслу, должна была стать Украинская народная республика, управляемая Симоном Петлюрой. Но он, сам уроженец Вильно, не учел роста литовского национального самосознания в XIX — начале XX века. Литовцы вовсе не горели желанием снова становиться, как в Средние века, сателлитами Варшавы. Тем более что между ними и поляками вскоре вспыхнул конфликт из-за Вильно — польского по населению города, но исторически литовской столицы.

Чья же линия в итоге возобладала — Дмовского или Пилсудского?

В разное время было по-разному. В 1919 году польские войска заняли западную и центральную Белоруссию, дойдя до Березины, где начиналась территория РСФСР. Москва предложила Варшаве именно этот рубеж установить как государственную границу между странами. Пилсудского это не устраивало, поскольку, как мы уже говорили, он не хотел иметь общую границу с Россией. А в конце апреля 1920 года поляки начали наступление на Правобережной Украине, захватили Киев, «мать городов русских».

Роман Дмовский

Не отвлекаясь на весь ход военной кампании, давайте сосредоточимся на советском наступлении на Варшаву летом 1920 года. Какие цели преследовали большевики? Что они хотели — установить советскую власть в Польше или же идти дальше и «раздуть пожар мировой революции» в Западной Европе?

Сначала большевики тоже стали претворять в жизнь политику создания на границах РСФСР своеобразного «санитарного кордона» из буферных государств: заключили мир с Эстонией, потом Литвой, Латвией, вступили в переговоры с Финляндией, продолжала существовать Дальневосточная республика. Со всеми ними были установлены приемлемые отношения, поэтому вооруженная интервенция стран Антанты через их территорию стала весьма затруднительной.

Но под влиянием успехов на польском фронте в июле 1920 года концепция резко изменилась. Документы пленума ЦК ВКП(б) от 16 июля 1920 года свидетельствуют, что Ленин, поддавшись военной эйфории, буквально заставил своих соратников согласиться на советизацию Польши. Ее правительству были выдвинуты заведомо неприемлемые условия перемирия: полное разоружение польской армии и создание рабочей милиции. Одновременно большевики стали формировать в Смоленске параллельное польское правительство (Временный революционный комитет Польши) и польскую Красную армию.

В целесообразности этой войны сомневались многие — польские коммунисты, соратники Ленина и даже Троцкий. Я еще раз хочу подчеркнуть, что это было личное решение Ленина, который поддался азарту. И всерьез говорить о походе в Западную Европу, когда не были еще побеждены белые армии, в тех условиях, конечно, не приходится.

В чем, на ваш взгляд, причина катастрофы Западного фронта под командованием Тухачевского под Варшавой?

У нас почему-то принято восхищаться Тухачевским. Полководцем он, конечно, был никаким. В 1920 году ему было всего 28 лет. Ни полноценного военного образования, ни опыта у него не было — в русской армии он дослужился до поручика и значительную часть войны просидел в германском плену. Тухачевский мог хорошо воевать с тамбовскими крестьянами или, в лучшем случае, с белыми генералами. Но польская армия была серьезным противником.

Управление фронтом было налажено из рук вон плохо. Сам Тухачевский со своим штабом находился в Минске и оттуда по радиосвязи командовал войсками, стоявшими в 30 километрах от Варшавы. А у поляков были хорошие дешифровщики, которые смогли взломать все шифры Красной армии. То есть они знали обо всех перемещениях советских войск. Поэтому контрудар польской армии был нанесен в самый уязвимый участок — в стык Юго-Западного и Западного фронтов, что и привело к катастрофическим последствиям для советских войск под Варшавой.

Сколько красноармейцев было захвачено в плен? Есть ли более или менее точные цифры?

Я много лет изучал этот вопрос. Скажу так — на основании польских документов можно предположить, что в плену могли побывать до 205 тысяч бойцов Красной армии. Дело в том, что не все пленные попадали в лагеря. Некоторых расстреливали на месте, другие смогли сбежать, третьи оставались в рабочих командах при польских частях и т.д. По моим подсчетам, с февраля 1919 года до октября 1920 года через польские лагеря прошли примерно 157 тысяч советских военнослужащих.

Юзеф Пилсудский

Эта цифра тоже установлена на основе польских документов?

Как складывалась их судьба в плену?

С передовой пленных отправляли в тыл, на сборный пункт, где их ставили на учет. Там они проходили карантин и потом их всех собирали на распределительных станциях или в пересыльных пунктах. Оттуда их отправляли в постоянные лагеря для военнопленных, которые в основном были на территории этнической Польши. Например, самый восточный из этих лагерей был в Бресте.

Это были концентрационные лагеря?

В Польше было несколько категорий пунктов содержания военнопленных. Это сборные пункты, пересыльные станции и лагеря для постоянного содержания. Но если пленных было много, как, например, в августе 1920 года после Варшавского сражения, то создавались специальные концентрационные лагеря. Это не были стационарные лагеря, которые должны были быть оборудованы соответствующей инфраструктурой. Это были временные пункты, которые зачастую представляли собой территорию, огороженную колючей проволокой. Поэтому там ни бараков, ни полевых кухонь, ни бань и даже отхожих мест могло не быть. И в этих концентрационных лагерях пленные ожидали, когда их будут перераспределять по постоянным пунктам содержания. Такие лагеря были, например, под Новоград-Волынским и Фридриховкой на Украине, в Седлеце в Польше.

Печально известный лагерь в Тухоле имел статус концентрационного?

Нет, в Тухоле был стационарный лагерь для военнопленных. Он был построен немцами еще в Первую мировую. Название «концентрационный» получило негативный оттенок после Второй мировой войной, когда так стали называться все лагеря. Но в то время концлагеря были и у англичан на севере России, и у большевиков тоже.

Сколько погибло красноармейцев в польском плену?

По моим подсчетам, могло погибнуть 25-28 тысяч человек. Некоторые исследователи говорят о 60 или даже 80 тысячах погибших, но это невозможно.

Путин, выступая в апреле 2010 года в Катыни, назвал цифру 37 тысяч человек.

Я не знаю, откуда он это взял. По моему мнению, это совершенно нелепая цифра.

Польские волонтеры во Львове, 1920 год

Откуда тогда взялись данные о 60 и 80 тысячах погибших?

Это еще идет от 1921 года. Ни у нас, ни у поляков не было нормального учета военнопленных. Приходилось доверять данным тогдашних правозащитников — представлявших с сентября 1920 года в Польше советский Красный Крест. Они сообщили большевикам, что в Польше содержатся 130 тысяч красноармейцев. Когда начался обмен пленными, в лагерях обнаружились только около 70 тысяч человек. И вот примерную разницу между этими цифрами в 60 тысяч пленных и списали на погибших. Именно этими данными оперировал нарком иностранных дел Советской России Чичерин в своей ноте от 9 сентября 1921 года. То же можно сказать о числе погибших в Тухоле. В том же 1921 году русские эмигранты обвинили поляков, что в этом лагере умерли 22 тысячи человек. Но там просто не могло содержаться такое огромное количество пленных.

Почему нет точных данных? Разве архивы не сохранились?

Архивы сохранились не полностью. Поляки говорят, что у них 90 процентов военных архивов погибло во время Второй мировой войны. Они утверждают, что не сохранились два очень важных фонда — архивы бюро по делам военнопленных и бюро по военным захоронениям Министерства обороны Польши. Но это очень странно, потому что ни один документ не печатается в одном экземпляре. Но тут вообще следов не осталось. Мне это трудно понять.

Почему среди военнопленных в польских лагерях была такая высокая смертность? Был в этом какой-либо злой умысел со стороны Польши?

Воровство и произвол лагерной администрации можно считать злым умыслом? У пленных был такой же паек, как у солдата тыловой части. Но лагерная администрация, начиная с начальников лагерей и кончая охранниками и надзирателями, воровала продукты. Ну и они, конечно, относились к пленным, как к скоту. Отсюда и голод, и болезни, отсюда и смертность. А если верить документам, которые присылались в эти лагеря из Варшавы, то пленные не должны были испытывать уж очень больших трудностей.

То есть нельзя сказать, что была сознательная политика центральных властей Польши по уничтожению пленных?

Конечно, нет. Они же понимали, что судьба военнопленных — это прежде всего политический вопрос. Международный скандал с участием Лиги Наций и Международного Красного Креста вовсе не нужен был Варшаве. Поэтому польское правительство, наоборот, в своих документах постоянно требовало от лагерных администраций улучшения условий содержания русских пленных. Другое дело, что на местах эти указания зачастую просто игнорировались.

А когда впервые вопрос о судьбе наших военнопленных в Польше попал в публичный оборот?

Это было в начале 1990-х годов. Причем в Польше научные публикации на эту тему появились даже раньше, чем у нас. Я понимаю, что вы хотите у меня спросить — нет ли тут «антикатынского» мотива.

Да, именно об этом. В Польше об этом часто говорят.

Отвечаю — нет. Это совершенно разные исторические сюжеты. Вообще, о судьбе советских пленных у нас никогда не забывали. Еще в 1930-е годы Наркомат обороны СССР посылал запросы в Варшаву о захоронениях красноармейцев, погибших в польском плену. А в начале 1990-х годов и у нас, и в Польше открылись архивы, и появилась возможность исследовать «белые пятна истории». Поэтому именно тогда эта тема и появилась в публичном пространстве. И говорить, что это якобы «наш ответ на Катынь» — по меньшей мере странно. Я вообще всегда был против того, чтобы политизировать эти сюжеты. На заседаниях польско-российской комиссии по сложным вопросам я постоянно говорил своим коллегам из Польши: «давайте оставим это историкам, и хватит устраивать на этом политические спекуляции».

Русские пленные на дороге между Радзимином и Варшавой

Но судьбу советских военнопленных в той войне с Катынью связывают не только поляки. Выступая в апреле 2010 году под Смоленском, Владимир Путин высказал свою версию причин расстрела польских офицеров. Поскольку в 1920 году Сталин тоже принимал участие в советско-польской войне, Путин предположил, что Катынь была его личной местью Польше за погибших в плену красноармейцев.

Тут я могу сказать то же самое, что и по поводу озвученной им там же цифры в 37 тысяч погибших в плену. Я не знаю, откуда он это взял. Такая точка зрения существует, но мне она не близка. Сталин, при всех его недостатках, был слишком крупной исторической фигурой, чтобы опускаться до такой мелкой мести, пусть даже и кровавой.

Почему, кстати, Россия передала Польше не все документы по «катынскому делу»? Там говорят, что это сильно омрачает наши двухсторонние отношения.

Насколько я знаю, полякам не передали только те документы, где есть сведения об агентуре НКВД среди пленных. У наших спецслужб существует неписанное правило — никогда ни при каких обстоятельствах не раскрывать своих агентов. Их дети, их внуки до сих пор живут в Польше, и обнародование подобных сведений может им сильно навредить.

Что, помимо Катыни, мешает нормальному развитию отношений между Россией и Польшей?

Только политика и ничего более. Я уже говорил, что на обыденном уровне никаких различий между нами нет. Обычно российскую тему начинают активно педалировать накануне выборов, причем все противоборствующие стороны. Конечно, в Польше очень сильны националистические настроения, и даже антисемитские, особенно на бытовом уровне.

А русофобия на бытовом уровне есть?

Я ни разу не сталкивался с этим. С русскими им делить уже нечего.

То есть сбылась мечта Пилсудского?

Да, к нам уже нельзя предъявить претензии насчет Львова и Вильнюса, как это зачастую бывало в советские времена. Я еще раз повторюсь — у них такое же имперское мышление, что и у нас. И хотя поляки говорят, что Польша никогда не была империей — это не так. Речь Посполитая была типичной континентальной империей, и до сих пор это наследие с ними остается.

А чем поляки отличаются от русских? Названием или внешностью?

В голубом платье полячка а с красным платком русская.

Лучший ответ
Остальные ответы
Внешностью тоже отличаются. Более светловолосые поляки, у них скулы более очерчены.
Поляки раньше были,как сейчас укры.
Мыслитель (7298) 1 год назад

Дмитрий Смирнов Оракул (77109) ㋛, Это ты даун.Учи историю петушара. Русификация Польши в целом проходила успешнее русификации Финляндии, что объяснялось как близким родством русского и польского народов, так и близостью и понятностью русской культуры. Для сравнения, русский язык в Финляндии даже во времена наиболее интенсивной русификации так и не потеснил шведский, распространившийся в Финляндии ещё в XII—XIII веках. Царскому правительству удалось добиться деполонизации ряда ранее полонизированных регионов (Литва, Белоруссия, Украина), но в губерниях (воеводствах), составлявших собственно Привислинский край (за исключением района Хелма, где проживало значительное количество украинцев и который был выведен из его состава в 1912 году) демографическое большинство поляков оставалось незыблемым и число русских там никогда

Ментальностью отличаются.
Генетически- не отличаются, а в остальном много различий.
ориентацией. Очень уж пшеки любят под хвост баловаться)

Поляки очень сильно отличаются от русских не столько внешностью, сколько трудолюбием, коллективизмом, чувством собственного достоинства.

ИлиЯОракул (56646) 1 год назад
Ага)) и поэтому вечно под кем-то)))
ЦирцеяВысший разум (143429) 1 год назад

Насмешили :)))
Ни одного поляка с чувством собственного достоинства не видела, причём даже на высшем уровне. У них один гонор, ничего более.

Поляки и русские:народы разных времен и разных пространств Текст научной статьи по специальности «История и археология»

Похожие темы научных работ по истории и археологии , автор научной работы — Неменский Олег Борисович

Белорусский путь – вместе с Россией

«Хитер наш полешук!». Русская пресса белорусского Полесья в составе межвоенной Польши как индикатор этнической идентичности

История средневековой Литвы в имперском дискурсе второй половины XIX века
Исторические судьбы и перспективы панрусизма
Холмская Русь и поляки
i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Текст научной работы на тему «Поляки и русские:народы разных времен и разных пространств»

Поляки и русские: ндроды разных времен и рдзных пространств

Трения между поляками и русскими, обострившиеся в последнее время, нередко вызывают недоумение. Мол, непонятно, что же эти народы не поделили. При этом представители последних с трудом могут объяснить, в чем причина этих трений. Русские, сталкиваясь с польской озлобленностью, обыкновенно ссылаются на старый образ из крыловской басни про собачку Моську, которая «знать, сильна, что лает на слона!». Поляки же пускаются в рассуждения о «ценностной пропасти» между двумя культурами и объясняют озабоченность русским вопросом некой «российской угрозой», которая постоянно нависает над их страной. При этом ценностями русской культуры называют то, что в самой русской культуре имеет обыкновенно выраженно негативное восприятие. Оба объяснения слабы, так как представляют односторонний взгляд, притом еще и оскорбительный для другой стороны. Глубинная же причина ситуации ими никак не затрагивается: они описывают не основания для конфликта, а лишь выводы из него.

Полагаю, что противоречия между русскими и поляками носят не столько конъюнктурно-политический или ценностный, сколько идентитарный характер. У нас противоречащие и даже взаимоисключающие идентичности, и в этом корень проблемы.

Вообще, идентичность всегда имеет ностальгическую природу, она структурирует нашу коллективную память, и поэтому ее рассмотрение нельзя отделить от исторического самосознания, от представления о том, каким было прошлое — русское, польское или какое-либо другое. Многажды отмечалось, что каждый народ имеет свой «золотой век» в истории. И это не просто «лучшее время» на его памяти, а иногда и вовсе не лучшее. Но это эпоха, на воспоминаниях о которой основано его историческое самосознание и его идентичность. Это как бы иден-титарное зеркало, глядя в которое он видит, кто он такой.

Несомненно, что для русских «золотой век» — это Киевско-Новгородская Русь, «Русь Владимира», то есть Русь Х-Х11 вв. Основы нашего самосознания запечатлены в т.н. Киевском цикле былин и в многочисленных сказках о русских князьях и богатырях. Согласно с представленной в них картине прошлого писались и учебники русской истории и в имперское, и в советское время. Как не раз отмечалось исследователями, в образе былинного князя Владимира Красно Солнышко сошлась память сразу о двух великих князьях — о Владимире Святом и о правившем более чем веком позже Владимире Мономахе. Эта былинная Русь — образ идеального русского прошлого, идеального правителя, идеальных за-

ступников земли Русской, идеального уклада жизни.

Далее — катастрофа XIII в., т.н. «монголо-татарское нашествие» и последовавшее иго. Вся русская история в дальнейшем — это история преодоления той катастрофы и ее последствий. Как сопутствующее той катастрофе событие воспринимается западная агрессия того же века, крестовые походы, которые тогда обрушились и на Русь, и на Византию (был надолго взят Константинополь, по-русски — Царь-град, то есть город, в котором сидел наш царь, да и наш патриарх). Далее продолжение той катастрофы — события Х1У-ХУ1 вв., когда турки и поляки подчинили себе почти всю православную ойкумену. Это та же ситуация: опять двойная агрессия — с Запада и с Востока, направленная на подчинение ослабленных православных народов, ослабленной Русской земли.

Вся политика России с того времени была основана на двух констатациях: Московское государство — единственное независимое на Русской земле и единственное независимое во всем православном мире, а потому перед ним стоят две задачи: воссоединить Русскую землю и освободить единоверные народы. Такова, если угодно, главная проблематика русского исторического нарратива, такова идейная основа всей русской политики с XIV по ХХ век. И хотя после 1917 г. эта идеологическая линия была сломлена и государство стало руководствоваться иными понятиями и мотивациями, тем не менее даже в СССР власть во многом прибегала к этим же старым идеологическим формулам для обоснования и легитимации своих действий. И неудивительно — русская идентичность вынуждала с собой считаться, хотя бы в некоторой степени.

«Слово о погибели Русской земли» — это название не только гениального литературного произведения XIII века, но и почти всей дальнейшей русской культуры. Ностальгия помо-

гает обрести четкое самосознание еще больше, чем зримая реальность, — и ностальгия по утраченной единой Русской государственности определила все русское самосознание, да и вообще все то, что мы можем назвать русско-стью.

Важно подчеркнуть, что идентичность, формировавшаяся на основе православной культуры, обладала значительным своеобразием по сравнению с тем, что в это же время творилось на Западе. Основы русской идентичности — это такие понятия, как «Русская земля» (каноническая территория Русской Церкви, со временем осознанная как святая), «русская вера», а также «русские люди» — то есть люди русской веры, живущие на Русской земле. И благодаря тому, что в каждой деревне священник доносил до прихожан эти формулы самосознания, русская идентичность к Х!У-ХУ вв. утвердилась на Русской земле повсеместно и во всех социальных слоях. Что, опять же, очень сильно отличало русскую ситуацию от западной, и конкретно — от польской. Там, как показывают исследования, утверждение этнической идентичности в широких слоях населения происходило значительно позже, в раннее Новое время, в XIX и даже нередко в ХХ веке. А сама идентичность становилась и развивалась другими путями.

Что же с поляками? Польский «золотой век» — это период XУI-XУII столетий, это Первая Речь Посполи-тая, шляхетская республика. По идее, поляки тоже могли бы ностальгировать по пястовской Польше, но этому помешали два обстоятельства. Во-первых, ее история не закончилась катастрофой, между тем именно катастрофа рождает то чувство всеобщей ностальгии по утраченному, которое и претворяет в сознании народа предшествующий ей период в «золотой век» истории. Во-вторых, более поздняя эпоха Первой Речи Посполитой была

гораздо ярче и культурно значимей. Это государство занимало собою всю Западную Русь, то есть ту священную Русскую землю, возвращение которой уже в ХУ-ХУ1 вв. стало главным нервом русской жизни, главной задачей всей политики Московского государства. Мало кто из поляков помнит, как осуществлялось подчинение русских земель, когда именно была захвачена Червонная Русь, как подчинили Под-ляшье и Волынь, как заключалась Люблинская уния. Но все западнорусские земли ощущаются как «свои», как пространство польской истории, политики и культуры.

Этот польский «золотой век», так же как и русский, закончился катастрофой. И хотя уже события середины XVII в. можно назвать катастрофичными, все же та катастрофа, которая окончательно закончила этот «золотой век», — это разделы Речи Посполитой в конце XVIII столетия. Вся дальнейшая польская история — это ностальгия по утраченной государственности и по утраченному с нею национальному единству, это история борьбы за восстановление Польши. Лозунг «воссоздания Польши в границах 1772 года» — важнейший для всей польской мысли с XVIII века и по ХХ век.

Замечу, что польская идентичность для того времени — это идентичность в первую очередь сословная, она определялась формулой «польский народ шляхетский». Весь XIX век лучшие польские умы были увлечены вопросом, как эту польскость, а значит, и эту ностальгию по утраченной Польше, внушить «простому люду», и надо сказать, немало преуспели в этом. И все же сословная ограниченность поль-скости мешала организации польского сопротивления даже еще и в прошлом столетии. Важнейшей проблемой было то, что тот «простой люд», на который рассчитывали поляки, был этнически

_ очень разный: количественно большую

26 его часть составляли русские крестья-_ не, которые (в отличие, кстати, от

польских) имели довольно определенные понятия о том, кто они и чем они отличаются от поляков (своей «русской верой»). Еще Т. Костюшко писал о том, как можно и как нужно сделать «гцбш w паБгуеЬ» поляками по самосознанию, и уже он отметил, что главным орудием для этого может быть только католическая религия, распространение католической веры.

Как мы знаем, осуществить это так и не удалось, а после Второй мировой войны Польша была возвращена в свои пястовские границы. И в этом можно усмотреть некоторый надлом современного польского самосознания: границы соответствуют не той Польше, по которой оно ностальгирует. Польша теперь телом в Центральной Европе, но душой по-прежнему в Восточной, что определяет всю польскую восточную политику. А в Польше, кстати, почти вся политика, и даже не только внешняя, так или иначе сводится к восточной.

Так русская и польская идентичности, сформировавшиеся в современном своем виде в разные эпохи и ностальгирующие по очень разным столетиям, пересекаются территориально: вся Западная Русь (состоящая ныне из Украины и Белоруссии) — это пространство, которое привыкли считать своей национальной территорией и русские, и поляки. Главным противником в деле восстановления русского единства всегда представали поляки. Главным противником восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года всегда были русские.

На этом противоречии основана и принципиальная разница в восприятии исторических событий и политики в отношении друг друга.

Разделы Польши в XVIII веке — радостное событие русской истории, объединение русских земель, и трагедия для поляков. При этом поляки не понимают, почему России было так важно разделить Польшу (и вынуждены

для объяснения этого придумывать некую «русскую тягу к агрессии»), а русские, со своей стороны, не понимают, почему поляки так держатся за чужое. Для русских всегда было очень важно, что во время этих разделов Россия не взяла себе «ни пяди польской земли», не пересекла польскую этнографическую границу, а лишь возвратила себе отнятые поляками русские земли. Как Екатерина Великая в честь этих разделов выдавала медали с нанесенными на них словами «Отторгнутое возвра-тихъ», так и во всех русских учебниках они всегда описывались как возвращение отнятого. Это было величайшим национально-освободительным актом, за который, по русской мысли, поляки не имеют права как-либо обижаться на русских, ведь мы вернули себе свое, освободили «подъяремную Русь», подчеркнуто не допустив захвата ничего польского. Наоборот, от поляков ожидается покаяние за извечную агрессию.

То же и с 1939 годом. На русских произвел огромное впечатление польский захват западнорусских земель в 1920 г., и всесторонняя общественная поддержка, которая сопровождала операцию по возвращению отторгнутых территорий в сентябре 1939 г., опять же, не имела под собой какой-либо агрессивной по отношению к Польше формы мысли: Советский Союз лишь возвращал оккупированные поляками земли и, как тогда это по-большевицки формулировалось, восстанавливал территориальную целостность украинской и белорусской наций. При этом Москва подчеркнуто не переходила этнических границ польского народа, нарочито отказываясь от агрессивности в отношении собственно польских территорий. Но для поляков это все выглядело (тогда и сейчас) совершенно противоположным образом: в 1920 г. Польша не оккупировала западнорусские земли, а восстанавливала свои «исторические границы», а в 1939 г. СССР совершил не

национально-освободительную операцию, а агрессию в отношении Польши. Это то различие в восприятии, которое никогда не исчезнет: оно основано на различных структурах польской и русской идентичности.

Из этого проистекает и принципиальное различие во взгляде друг на друга, на понимание польского в русской культуре и русского в польской.

Кто такие поляки для русских? Русский «золотой век» помнит поляков в их пястовских границах. Если заглянуть в русскую средневековую литературу, то это какой-то чуждый народ на западе: выражение «сгинул меж чехом и ляхом» означало то, что человек пропал — удел обыкновенно плохих героев. Потом поляки — это чужеродные агрессоры, «паны», накинувшие ярмо на значительную часть Руси, стремящиеся захватить Москву и неволящие русскую веру. А еще позже — побежденный враг, наказанный самой историей за свою агрессивность, но теперь обезоруженный и потому безопасный. Примерно тогда же, в XIX в., в связи с распространением славянофильских идей, поляки предстали еще и как отрекшиеся от православия Кирилла и Мефодия «предатели славянства», что дополнило и их «предательство» русского царя, то есть факт польских восстаний. Примечательно, что образ «поляков как предателей» настолько глубоко засел в русское мышление, что вновь проявился уже в1980-1990-е гг. И тогда же — новая трактовка польского народа как «вечного слуги», который, будучи не способен к самостоятельной жизни, убегает от одного хозяина к другому. В конечном счете — «какой-то небольшой народ у наших западных границ», все более окрашивающийся в цвета «параноидальной русофобии», снова описываемой как проявление комплекса «вечного слуги» по отношению к «бывшему господину».

И принципиально отличное поль- _

ское восприятие русских. Для поль- 27 ского «золотого века», для эпохи Пер- _

вой Речи Посполитой «русские» — это православные и униатские массы населения Восточных Кресов, отличные от поляков не только религиозно, но и социально. Восточные же русские, то есть те, которые жили за границами Польши, вообще не воспринимались как «русские». Для польского мышления «Русь» ограничивалась восточными пределами польской государственности, а дальше жили «москали», к «русским» отношения не имевшие.

Однако уже с XVI-XVII вв. для польских политиков стало важнейшей проблемой, точнее угрозой, которая нависала над их властью над Креса-ми, — общее русское самосознание населения в обеих частях Руси. И вся польская мысль была направлена на то, чтобы обосновать раздел Руси, чтобы уничтожить общее русское самосознание, противопоставив русских по обе стороны польской границы друг другу как разные народы. Москалей в XIX в. переименовали в «россиян», но при этом надо учитывать, что если для русской культуры Россия — это высокопарное наименование Руси, для польского языка это совсем другое слово, подчеркивающее отличие Восточной Руси от Руси польской. Далее русское население Западной Руси было переименовано в украинцев и белорусов, а сам этноним «русский» приобрел отчетливо пейоративное значение. Так родилась польская русофобия — целая идеология, отрицающая актуальное существование русского народа, да и вообще чего-либо русского.

Национально-освободительная политика России воспринималась как агрессия, и постоянная необходимость противостоять ей создало образ России как вечно агрессивной державы. Это осмысливалось не просто как конфликт с соседом, но в общем контексте цивилизационного мышления поля_ ков (Польша как «форпост христиан-

28 ства» на Востоке, Польша как светоч _ европейских ценностей, народ-мессия

и т.д.), что приводило к осмыслению России в качестве культурного врага. Так польская идентичность конструировалась на основе российского антиобраза. Возникает восприятие России как «страны зла» и как идентитарного антипода поляков. Те же «русские ценности», как их формулирует польская культура, являются всего лишь перевертышами того, что осознается как «польские ценности», а «российская действительность» традиционно описывается по модели, собирающей все самое худшее, что может вообразить себе поляк. Но главное: это не русская страна, а «российская», и живут в ней некие «этнические россияне».

Поляки не помнят русского «золотого века», они не помнят русского единства, для них его не существует. А то, что оно есть для самих русских, вынуждает их к активному отрицанию русскости. Русских нет, есть россияне, украинцы и белорусы. Русской земли нет, есть российская и польская, на которой живут украинцы и белорусы. И т.д. Так, даже в самом польском языке невозможно выразить существование русского народа. Например, как перевести на польский язык фразу «80% россиян составляют русские»? Дословный перевод невозможен. Для поляков русских просто нет. И в этом важнейшая проблема для наших взаимоотношений: с одной стороны, русские не хотят признавать каких-либо польских прав на Русскую землю (и оговорюсь, что, на мой взгляд, это обоснованно: любой народ имеет право на самозащиту на своей исторической территории), а с другой стороны, поляки не хотят признавать существование народа, для которого вся Русь — своя земля и свое священное пространство. Они не знают о русских, они готовы иметь дело только с россиянами, то есть с воображенным в польской культуре народом, который по своей идентичности имеет отношение только к землям на восток от границ Первой Речи Посполитой.

Надо признать, раскол Руси, начатый поляками и довершенный большевиками, действительно имеет место быть и постепенно входит в народное сознание. Владимир Путин даже предположил в одном из своих выступлений 2001 г., что в XXI веке может сложиться такой новый народ — россияне. Однако мало кто серьезно отнесся к такой фантастической идее: есть факт русской идентичности, и пока что трудно представить, чтобы она полностью исчезла. Как и трудно себе представить малые народы России, отказавшиеся от своей этнической идентичности в пользу новой национальной. Русских нет в польском языке и в польском самосознании, но они есть в реальности, и от этого никуда не деться.

Итак, мы видим ситуацию, когда на одном геополитическом пространстве сосуществуют друг с другом два народа, сама идентичность которых запечатлела разные времена и разные «свои» пространства. Это различие восприятия можно увидеть по любым польским и русским текстам, касающимся судеб Западной Руси (для русских) и Восточных Кресов (для поляков).

Для иллюстрации сказанного я приведу в пример то, что мне попалось в руки сравнительно недавно. Такой случайный выбор источников оправдан тем, что для иллюстрации описанного выше можно использовать почти любые тексты русского и польского происхождения, касающиеся взаимных отношений и исторической памяти, так что критерий «что на днях под руку попало» здесь по-своему неплох. Для начала процитирую несколько мест из верноподданнических адресов дворян западнорусских губерний, написанных на имя царя Александра II1. Сборник современных, написанных разными почерками копий имеет тот недоста-

ток, что в нем не указаны ни даты, ни имена подателей. Однако в данном случае это и не важно: такие прошения были столь типичны, что переписчики не считали нужным указывать конкретные данные, и сама их типичность, если угодно, банальность, нам и важна. Не принципиально также, были они написаны по случаю восшествия Александра II на престол или в связи с событиями 1863-1864 гг. — в любом случае именно «польский вопрос» оказывался одним из важнейших для всех дворян западнорусских губерний, что русских, что поляков. И потому почти в каждом таком адресе присутствуют своего рода краткие исторические очерки, призванные подтвердить слова автора. Они-то нам и интересны.

Вот, для начала, отрывок из обращения к царю, судя по тексту, польского дворянина Подольской губернии . К сожалению, это единственное письмо польского авторства из этой папки, однако оно достаточно выразительно и дает возможность увидеть основные моменты польского восприятия.

«Августейший монарх. Русь соединилась с Польшей торжественным и добровольным Люблинским договором, целыми поколениями принимала формы родственной цивилизации. Образованность и общественная жизнь ее, с незапамятных времен запечатлены характером исключительно польским! Источником силы и сохранения польского элемента, независимо от последовавших политических переворотов, есть лежащая в основании его идея народного представительства и гражданской свободы! В продолжение последнего полувека политика, противная господствующему в этом отношении духу, бывала причиной непрерывного раздора, которого безвыходное положение глубоко беспокоит всякого благомыслящего гражданина. Дворянство Подольской губернии

всеподданнейше просит Ваше Импе- _

раторское Величество об устранении 29 упомянутого положения Августей- _

шею Волею Своею! Исключительное ведущее к этому средство Дворяне Подольской Губернии усматривают в восстановлении Административного единства Польши со включением в состав ее Западного края, и с полным уважением прав вызванного в настоящее время на поприще общественной деятельности местного сельского населения».

Здесь примечательны несколько моментов. Во-первых, польский автор пишет о соединении «Руси с Польшей», а не «западнорусских земель». Несмотря на то что он обращается к русскому царю, который, разумеется, никогда не признавал и не мог признавать подчинения Руси Польше, но лишь ее части, для поляка «Русь» ограничивается только теми землями, на которых имело место польское господство, в русском же царе он видит внешнюю, пришлую власть иноземного монарха. Для него Россия — это не Русь, и царь российский — не русский царь, ибо Руси природна польская власть.

Во-вторых, ему не свойственно знание о том, когда конкретно подольские земли были включены в состав Польши: для него вся Русь вошла в Польшу по «Люблинскому договору» (напомню, большая часть Подолии была подчинена поляками задолго до этого события). Но здесь актуализируется миф о добровольном характере Люблинской унии, игравший и по сей день играющий важнейшую роль в польском мышлении о Кресах.

В-третьих, показательно, что историческая память автора очень короткая — события до XVI в. ему представляются «незапамятными временами». И это очень точно: польская память об истории Кресов «не помнит» их допольского прошлого, игнорирует непольскую культуру этих земель. Вообще, польское понятие о Восточных Кресах часто недопонимается в

_ русской культуре: его воспринимают

30 как обозначение территориальных _ пространств, тогда как оно определя-

ет скорее культурные пространства. Помню, как-то в одном из польских книжных магазинов я взял посмотреть альбом фотографий, называвшийся «Культура Кресов» (или как-то иначе, но примерно так) и с удивлением для себя обнаружил в нем изображения памятников только польской культуры и ничего, напоминавшего бы о непольском культурном наследии этих земель. Тогда я смог ясно осознать, что такое «Кресы» для поляков: это не вообще земли (Западной) Руси, это пространство именно польской культуры. Как очень точно сказано Андже-ем Новаком во Введении к «Истории Кресов», сама эта история начинается только тогда, когда «Польша вышла на пространства православной, русской земли».

Кресы — это пространство польской экспансии, а совсем не конкретные земли со всем многообразием их истории, и именно как таковые они вошли в польское самосознание, став одной из основ польской идентичности. Такое восприятие не предполагает памяти о допольской истории этих земель, не предполагает и акцентуации их непольской составляющей в более позднее время. И автор обсуждаемого текста, начиная польскую историю своей родной земли с Люблинской унии, характеризует все, что было до польского присутствия на русских землях, как «незапамятные времена», причем даже они ему представляются уже польскими. Вся «образованность и общественная жизнь» края «с незапамятных времен» «запечатлены характером исключительно польским». То есть полностью отвергается присутствие в общественной жизни края непольской составляющей — такого как бы никогда и не было.

В-четвертых, в процитированном тексте мы видим очень отчетливое проявление польского понимания «народа» как сословной категории. «Идея народного представительства и гражданской свободы», о которой говорит

автор, является сословным требованием восстановления республиканских прав шляхты, невозможных в системе Российской империи. При этом автора совершенно не смущает то, что почти все население края иноэтнично и к полякам не принадлежит не только по вере и культуре, но и по самосознанию. Гражданская жизнь края видится только шляхетской, а шляхта к тому времени здесь была уже почти только польской и полонизированной, на взгляд же автора — она была такой всегда. Так желаемое «народное представительство» Подолии оказывается «исключительно польским».

В-пятых, главной неурядицей, причиной всех бед края для автора предстает то, что Подолье включено в состав русских губерний и, тем самым, не входит в состав Царства Польского. Восстановление Польши в старых границах — главная цель его обращения к царю. То есть опять же письмо написано в ностальгии по Первой Речи Посполитой — свойстве, уже неотделимом от польской идентичности.

Теперь посмотрим письмо другого дворянина из западнорусских губерний, на этот раз из Восточной Волы-ни2.

«После Великой, Малой и Белой России Ты теперь в Чермной, или Червонной, то есть Красной. Красна была подлинно в глазах наших предков Русь Червонная красотами своей природы, удобствами и приятностями жизни, многолюдством и веселостью жителей и богатствами земли, во всех родах обильными, давшими имя и жизнь многим городам и весям, и в числе их Житомиру, своею нескудною хлебною мерою древле славному. Любили проводить в ней время князья и княгини русские, охотно проживали в ней, но неохотно расставались с нею. Многократно посещали ее Св. Ольга и Св. Владимир и их потомки славные:

многие следы их сохранились доселе в именах городов и урочищ, устоявших против превратностей судьбы, в храмах, переживших веки, и в развалинах зданий, свидетельствующих об их величии и благочестии, но многие также и изглажены, не столько впрочем временем, сколько враждебною рукою соседа завистливого, хотя и единоплеменного. Здесь, здесь на сих полях, покрытых ныне хлебом, на сих долинах, верно хранящих кости и прахи ратоборцев, решались дела великие и меч дикого татарина, остановившись в груди Русского витязя, не проник в сердце Европы трепещущей ».

Во-первых, мы видим, как актуализированы автором старые русские наименования западнорусских земель: он говорит о Руси Малой, о Руси Белой и о своей Руси Червонной, объясняя ее название впечатлением давних русских предков от ее красот. Так изначально, уже на уровне имен, эти земли описываются на основе их допольского прошлого.

Во-вторых, историческая память русского автора несопоставимо более давняя по сравнению с цитировавшимся выше польским. Если для подольского шляхтича то, что было до XVI в. — уже «незапамятные времена», то для волынского дворянина наиболее памятны те самые X-XI вв., о которых в начале статьи я сказал как о русском «золотом веке». Он пишет о св. Ольге и св. Владимире, первых русских христианских князьях, и о посещении ими его родной земли; о «многих следах» русского прошлого, которые его земля хранит доднесь.

В-третьих, очень интересен момент, касающийся собственно поляков и истории польского присутствия на этих территориях: «враждебная рука соседа завистливого, хотя и единоплеменного» обвиняется в том, что она стерла («изгладила») многие следы русской культуры Волыни. Мы видим принципиально разные оценки польского пребывания на западнорусских

землях: если поляк писал об «исключительно польском характере общественной жизни» его земли, то для русского польское присутствие запомнилось в первую очередь своей дерусификатор-ской враждебной деятельностью.

Еще один примечательный момент этого письма (немножко побочный к нашей теме, однако о нем было бы странно не упомянуть) — это слова о «диком татарине». Здесь мы имеем дело с важнейшей составляющей русского исторического сознания, касающейся катастрофы XIII в.: Русь, пав жертвой монголо-татарского нашествия, своим героическим сопротивлением защитила от варваров Европу. Этот момент, через который события XIII в. описывались как в историографии имперского времени, так и в советский период, является важнейшим для всего конструкта европейской идентичности у русских, а потому всегда воспринимался с особой чувствительностью. Здесь он использован автором для возвеличивания собственно Червонной Руси, как причастной к этому подвигу, а также, очевидно, в целях оправдания ее последующего подчинения поляками. Опять же мы видим, как конструкты местной русской идентичности укоренены в истории тех столетий, которые для поляка предстают «незапамятными».

Вот еще одно письмо из той же архивной папки . На этот раз пишет русский дворянин из г. Радомысля, что в Киевской губернии, и связано оно, очевидно, с событиями восстания 1863-1864 гг. и проведением крестьянской реформы.

«Великий Государь! Не только исконные сыны России, но и усыновленные ее граждане: Татары, Киргизы, Черкесы, Кабардинцы, Осетинцы, Евреи и другие Твоей необъятной Империи торжественно и нелицемерно

_ заявили пред лицом целого света не-

32 годование к безумному и преступно_ му посягательству врагов России и

беспредельную верноподданническую преданность Тебе, Великий Государь: так присуща всем сынам России несокрушимая вера в правоту ее дела и великое предназначение ее в судьбах человеческого рода, так искренне благоговение их к гражданским подвигам Твоим Великий Государь!

Ввиду этого священного, всеобщего одушевления сонма истинных сынов России, Твоих верноподданных, и гармонического ее заявления Тебе, Мудрый Царь Освободитель, становится неестественным запоздалый отклик губерний Киевской, Подольской и Волынской, искони Русской земли, колыбели Русской веры и Русской жизни, облитой Русской кровью и потом, священной для Русского сердца и первым местом и многострадальными подвигами тысячелетней народной Русской жизни. Только освобожденные Тобою крестьяне, не только словом и делом, и жители праматери Русских городов Киева откликнулись к Тебе: дворянство же, купцы, мещане, однодворцы, Государственные крестьяне — весь Русский люд этого края, безмолство-вали доселе.

Нам ли объяснять Тебе причины, Великий Государь, их знает вся Россия. Это, во-первых, крепостное право, во-вторых, привилегированное положение в этом крае представителей польской интеллигенции и катехизиса, живых теней Прошедшего, чуждых Века и Народа, их вскормившего.

Только с освобождением крестьян и в особенности со времени признания их собственниками, освобождается здесь Русская жизнь от чуждого паразита. Отныне свободное ее проявление и развитие в этом крае, освобождаясь от чужих оков и гнета, сокрушат преграды, отделявшие ее от общего строя Русской жизни. Плоды этого переворота несомненны.

Пробуждение Русской жизни в Радо-мысльском уезде заявлено действиями крестьян, адресами многих волостей и ныне заявляется желанием всего

Русского населения города Радомыс-ля и уезда — духовенства, помещиков, дворян, чиновников, купцов, мещан, однодворцев, государственных крестьян — иметь счастье выразить Тебе одушевляющие их чувства и задушевные убеждения.

Радомысльский уезд есть часть той древней Православной Руси, которая называлась страною древлянскою. Православие в здешнем Русском народе в течение всех веков оставалось и остается неизменным: были попытки унии, являлось латинство и полонизм — плоды насилия чуждых пришельцев и иезуитизма, но они пали, а Русский народ, как был, так и остался Православным и верным своей родной России и Своему Государю. Крестьяне нашего уезда воочию доказали эту истину.

Молим Бога, да отклонит от Нашего Отечества бранную грозу, но, ежели неисповедимым промыслом определено подвергнуть испытанию и очистительной жертве Твой верный народ, то, верь, Государь. И здесь сознание органической целости Русского народа и Православие, единое истинное хранилище завета Христианской любви и братства, воздвигнут на брань священную и на Защиту Отечества народ, поруганный клеветой и изменой Твоих клятвопреступников, Великий Государь».

В этом тексте есть целый ряд очень ценных моментов. Во-первых, примечательно осознание автором много-народности России, что ярко контрастирует с «исключительно польским» восприятием польского автора. При этом русский дворянин выделяет несколько категорий имперских подданных. С одной стороны, это «исконные сыны России», под которыми разумеются, несомненно, русские. Далее следуют «усыновленные ее граждане», которых он отчасти перечисляет и которые явно соответствуют такому актуальному даже для законодательства того времени понятию, как «инород-

цы». Но интересно, что поляки в число этих «усыновленных граждан» не попадают и для них автор использует совсем другие понятия: «враги России», «чуждые пришельцы» и даже «чуждый паразит».

Во-вторых, именно в поляках он видит причину той печальной ситуации, которую он описывает относительно Киевской, Подольской и Волынской губерний. Точнее, на первое место он ставит крепостное право (как раз только что отмененное), а следом — «привилегированное положение в этом крае» поляков. Как своеобразие Киевской губернии можно воспринять то, что речь идет не о господствующем положении польской шляхты, а именно о польской «интеллигенции» (новое словечко для того времени) и польского духовенства, то есть тех, кого можно назвать интеллектуальным слоем польского общества. И вот их он описывает как «живых теней Прошедшего, чуждых Века и Народа, их вскормившего», то есть указывает на их ориентацию на прошедший период истории (очевидно, период польского господства) — то есть как раз на ту самую ностальгию по польскому «золотому веку», о которой я говорил в начале статьи.

В-третьих, показательна опять же древность его исторической памяти: он говорит о «тысячелетней народной Русской жизни» в Киевской, Подольской и Волынской губерниях. Примечательно, что здесь же актуализируются такие важнейшие для русской идентичности понятия, как «Русская земля» и «русская вера», которые получают и дальнейшее расширение: эти губернии «искони Русская земля, колыбель Русской веры и Русской жизни, облитые Русской кровью и потом», а потому «священные для Русского сердца». Здесь же и указывается на Киев как на «праматерь Русских городов» — важнейший момент для русского самосознания на протяжении всей его истории вплоть до наших дней. Про свой родной Радомысльский уезд автор говорит, что

он есть «часть той древней Православной Руси, которая называлась древлянскою» — опять же это отсыл к Руси X-XII веков, к русскому «золотому веку», без памяти о котором русское самосознание немыслимо.

В-четвертых, вновь мы видим восприятие поляков как чуждых пришельцев, насиловавших местную русскую жизнь, совмещенное с утверждением о том, что русский народ все же выжил, а русская вера осталась неизменной: «были попытки унии, являлось латинство и полонизм — плоды насилия чуждых пришельцев и иезуитизма, но они пали, а Русский народ, как был, так и остался Православным». В этом плане особенно интересным видится то, как в этом тексте подано событие крестьянской реформы: словами «освобождается здесь Русская жизнь от чуждого паразита» описывается освобождение русских крестьян от крепостной зависимости от преимущественно польских господ, и так реформа становится еще одним шагом к освобождению Руси от польского порабощения, «от чужих оков и гнета».

Еще один примечательный момент текста — демонстрация внесословно-сти русской идентичности, что опять же сильнейшим образом разнит ее от польской того времени: автор говорит о «желании всего Русского населения города Радомысля и уезда», а далее перечисляет, кого именно: «духовенства, помещиков, дворян, чиновников, купцов, мещан, однодворцев и государственных крестьян». Такое всеобщее понятие русскости, осознание русским подавляющего большинства населения этих земель, ярко контрастировало с сословной обособленностью польской идентичности, благодаря которой польские помещики могли, несмотря ни на что, продолжать говорить об «исключительно польской» общественной жизни и «народном представитель_ стве» этих территорий.

34 Мы видим, что русские и польские _ дворяне, живя на одних землях и бу-

дучи представителями единого дворянского сословия, мыслили, однако же, разными понятиями и разными «картинами прошлого». Структуры их идентичностей не просто различны, но и исключают саму возможность друг друга.

Приведу в пример еще один текст, но уже из совершенно иной эпохи — ХХ века: опубликованные в русской эмигрантской газете3 воспоминания одного русского белоэмигранта, жившего в межвоенный периодв Подляшье, о событиях осени 1939 г. Этот бывший офицер служил, как пишет редакция, в Белостокском округе в лесном ведомстве. В его воспоминаниях довольно интересно описаны противоречивые чувства человека, переживающего наступление армии, с которой он воевал в Гражданскую войну и которую считает вражеской, однако русской по составу и потому по идентичности ему более близкую, нежели местная польская власть. Судя по тексту, той же осенью он смог уехать в Западную Европу, так что эти воспоминания он писал уже на чужой земле и для эмигрантской прессы, а значит, мог не считаться ни с политкорректностью межвоенной Польши, ни с политкорректностью сталинского СССР.

«Наконец, наступило 17-е сентября. Как сейчас помню, у моих ворот остановился проезжавший на телеге старик-крестьянин, хорошо мне известный, бывший фейерверкер гвардейской артиллерии. Это было 7 часов вечера. «Ваше Высокородие. Чи слыхали, наши идут!» — «Какие наши, Степан Иванович?» — «Да русские войска». — «Где, кто, какие??» — «Да в Барановичах уже, столбы сбросили, паны бегут, говорят, одним махом до Варшавы дойдем. Сын приехал с поездом из Волковысска, там все уже знают». Я, несмотря на мрачные

предчувствия, оцепенел. «Да Вы, Ва-шескородие, не печальтесь. Большевики уже не те. Шутка ли сказать, двадцать лет управляют Россией, совсем русская власть. Да и офицеры, сказывают, настоящие. Еще и Вы послужите! А нам одно спасение, совсем заели нас здесь. Земля-то ведь русская, наша. «

Я не мог дальше говорить, что-то подступило к горлу, и я, махнув рукой, ушел к себе. В какие-нибудь полчаса я пережил гамму чувств: с одной стороны, русские солдаты, пусть и под красными звездами, идут по своей же русской земле, с другой — пронеслись годы гражданской войны, весь тот кровавый ужас, который царил в России, казни, интернационал. Нет, сказал я себе, не переменились большевики и не спасают они край этот, а ввергнут его в еще большие испытания и ужас.

. Мы втроем остались курить. В полуверсте вдруг показался конный отряд, шедший рысью. Впереди отряда шел пеший человек. Мы насчитали примерно два десятка всадников, при двух пулеметах. Я сейчас же послал моего друга разбудить и предупредить польских офицеров. Мы вдвоем стали всматриваться. И вдруг я ясно понял: красные! Когда отряд дошел до того места, где от шоссе отходит наша тропинка, пеший человек отделился и побежал по направлению к нам: я сразу же узнал в нем одного из знакомых крестьян, который полчаса тому назад был у нас. Отряд стал медленно заворачивать к нам.

На лице крестьянина было написано счастье. Задыхаясь, он шепнул нам: «Наши, наши! Сразу сказали, что пришли освобождать и установят нашу власть. Я им сказал, что лесничий — наш, хороший человек, русский. Что офицер, не сказывал». Через несколько мгновений отряд остановился: «Слезай!» И молодой офицер с тремя квадратами соскочил у самого крыльца.

— Здравствуйте, гражданин лесничий. Я — старший лейтенант Н. Рабоче-Крестьянской армии. Мне надо с моим отрядом осмотреть лес. Скоро пройдут наши танки. Мы захватили Волковысск с другой стороны и сами не ожидали, что так быстро, а сейчас приходится подтягиваться и очищать леса от бандитов.

— Здравствуйте, старший лейтенант. Моя фамилия — Х. и со мной несколько моих товарищей, которые остановились у меня по дороге из-за творящейся неурядицы. Не зайдете ли выпить пива и квасу, которого у меня хватит для всех ваших всадников.

.Когда первая бутылка квасу была осушена и ст. лейтенант тщательно расспросил меня об окрестности, отмечая что-то в своей походной книжке, я открыл вторую бутылку.

— Выпьем теперь за Россию! — сказал я. Все встали.

— За Россию и советскую власть, — поправил лейтенант.

— Советскую власть здесь никто еще не знает, — сказал я, — но земли это русские и благоденствовали при старой России. Когда-нибудь все, что сейчас происходит, забудется и останется вечная Россия.

— Так и мы думаем, товарищ. Но только советская власть, а не цари, возвращают эти земли русскому народу».

В этих двух фрагментах особенно примечательна цельность и тождественность русской идентичности у таких разных по происхождению людей, как русский белый офицер (наверняка дворянин), офицер рабоче-крестьянской советской армии и русский крестьянин, судя по переданному автором говору, местный или по крайней мере с западнорусских территорий («чи слыхали», «паны бегут»). Все трое, однако же, сходятся и на понятии «Русской земли», и на констатации, что Подляшье — это часть Русской земли.

Одновременно с этим автор рассказывает о трех польских офицерах, ко-

торых он укрыл от советских войск у себя в доме. Описывая их настроения, он постоянно выражает свое удивление неадекватностью их восприятия ситуации: например, их ожидание спасительного удара союзников (французов и англичан). «Польские гости мои были совершенно подавлены. В ту же ночь они пешком ушли по направлению к Вильне, в котором, по слухам, оставался польский гарнизон. Сдаваться немцам они не хотели, предпочитая остаться в красной полосе в случае неудачи их попытки, и предполагали, что в случае наступления (во что они твердо верили) союзников сопротивление можно организовать гораздо легче здесь. Несмотря на мои отговоры, они не сомневались, что союзный флот проник в Балтийское море. ».

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Вряд ли эти польские офицеры, услышь они разговоры русских, могли бы понять их единодушие в плане характеристики земли, на которой они пребывали, как «русской». Это то, что в польскую идентичность просто не вписывается. И поэтому же им было трудно представить себе, почему союзники, согласно договорам, объявили войну напавшей на Польшу Германии, но не объявили войны Советскому Союзу, признавая его право на занимаемые территории. Здесь проявлялся момент, принципиально отличавший русское восприятие Западной Руси и польское восприятие Кресов: этнографическая реальность. Отношение западноевропейских держав определяло статистическое понятие о «подавляющем этническом большинстве», которое было положено еще в основу «линии Керзона» (с которой считались как в Москве, так и в Лондоне и Париже) и которое соответствовало именно русскому восприятию этих территорий.

Осознание непольского характера Кресов — возможно, самый проблемный сюжет в развитии польской идентичности в ХХ в. О восточных границах польского народа спорили

Пилсудский и Дмовский, за них воевали после Первой мировой войны, за них боролись доступными средствами и после Второй. Только в 1970-е гг. некоторыми представителями польской эмиграции было выражено мнение о необходимости пересмотра традиционных подходов к этой теме. И хотя основанная на тех идеях т.н. «доктрина Гедройца-Мерошевского» в современной Польше имеет почти официальный статус как основа ее восточной политики, на уровне общественного мнения она до сих пор воспринята довольно слабо. К примеру, утверждение Мерошевского из его известной статьи 1974 г. — «Для русских польский империализм — вечно живая историческая тенденция» — по моим впечатлениям, по сей день может вызвать крайнее неприятие у большинства поляков. И неудивительно: это утверждение не просто представляет собой оригинальный для польской традиционной мысли взгляд, но прямо противоречит всей польской идентичности.

Впрочем, на официальном уровне обе страны сейчас придерживаются чего-то подобного упомянутой доктрине, чему способствует существование независимых Украины и Белоруссии, однако на деле отношения России и Польши по-прежнему определяются противостоянием в этом регионе. Можно находить политические причины этого, но все они будут косвенными от идентитарной: и русская мысль, пока существует сама русская идентичность, никогда не сможет адаптировать польские утверждения о нерусскости Западной Руси, и польская мысль вряд ли сможет осознать существование не российского, а русского народа с его исторической территорией.

Согласно самой этой доктрине польская политика в отношении бывших Кресов имеет своей главной целью укрепление политической раздробленности Руси, всяческое противодействие объединительным тенденциям

на ее территории, ибо Западная Русь предстает здесь именно как Кресы — окраины польской и европейской (в польской трактовке) культуры, которые должны быть если не в Польше и ЕС, то хотя бы тесно с ними связанными. Так структурирована польская идентичность, таков был «золотой век» польской истории. Для русских же эта политика остается тем же самым польским империализмом, направленным на установление своего господства на западной Русской земле.

Итак, наше самосознание обусловливает совершенно разную историческую перспективу, и мы, даже сидя за

«круглым столом» в одной комнате, по-настоящему не можем встретиться: мы народы разных времен и разных пространств.

Остается надеяться, что есть еще один уровень контактов, нам вполне доступный, — это личное межчеловеческое общение, когда мы контактируем друг с другом не как поляк и русский, а просто как разные люди. И вот на этом уровне, по моему впечатлению, у представителей наших народов подчас складываются прекрасные отношения, когда становится нетрудно оказаться и в одно время, и в одном месте.

Чем поляки отличаются от русских

Вот спрашивают у меня, чем же поляки отличаются от русских? Если ли разница в менталитетах? Конечно, да, разница есть. Но я вам больше скажу, различия есть и там, где их вообще, ну никак не ожидаешь!

И сейчас хочу поделиться с вами своими наблюдениями.

Начну с того, что поляки и мы по-разному слышим звуки! Например, звуки, издаваемые животными. Лягушка у них делает «кум-кум», а у нас «ква-ква». Но утка у них делает «ква-ква», а у нас «кря-кря»! Или конь у нас делает «тыг-дык», а у них «па-та-тай»! Они даже слышат иначе звуки, издаваемые нами – людьми – по-разному! Например, в дверь мы стучим «тук-тук», а у них «пук-пук». Поразительно, правда?! Кошечку они подзывают на «кичи-кичи», а мы на «кис-кис», а собачка лает «хау-хау», а у нас «гаф-гаф». Наверное, это сильно влияет на мышление и сознание народа. И меня всегда поражает мысль, что и остальной мир, все ситуации в нем мы тоже видим и оцениваем по-разному!

Далее при счете на пальцах я тоже заметила различия! Когда мы что-то считаем или перечисляем, то начинаем счет от загинания мизинца на левой руке. Поляки делают наоборот! Сначала сжимают кулак и при счете первым разгибают большой палец.

А вот к теме «кулачков», меня недавно поразил один факт! Моя подруга сказала: «Давай держать кулачки за это вместе», и сжала кулаки с большим пальцем внутри. Я удивилась, потому что для меня «держать кулачки» значило просто их держать без большого пальца внутри, а так, как будто хочешь кого-то ударить! Вот это такая мелочь, но так интересно находить такие маленькие различия, на которых, ведь если подумать, строится целый менталитет и совершенно другое сознание!

И также хочу поделиться еще одним поразившим меня фактом, который я подметила совершенно недавно. А случилось это тогда, когда поймала себя на мысли, что стала цифру «1» писать совсем не так, как раньше. Я задумалась и поняла, что поляки пишут эту цифру совершенно иначе, а я подсознательно переняла их опыт. У нас циферка остренькая, а у них с тупым углом. Поразительно!

В общем, мне кажется, что таких маленьких различий между нами еще очень и очень много. Буду стараться отыскивать их и дальше. Ну, а пока, пусть этот материал послужит вам почвой для размышлений. Ведь так интересно узнавать что-то новое о других людях!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *